В Иране продолжаются масштабные антиправительственные протесты, вызванные глубоким экономическим кризисом. Основным их катализатором стало резкое падение курса национальной валюты (риала), инфляция выше 36%, рост цен на продукты питания и перебои с электро- и водоснабжением.
Понятно, что причины кроются и в недавнем прошлом. Летом 2025 года Израиль и США нанесли серию ударов по ядерным объектам и военным лидерам Ирана. И стране пригрозили новыми ударами, если Тегеран возобновит ядерную программу. Кроме того, очевидно, Иран значительно ослабил свои позиции в регионе после ударов по «Хезболле» и падения режима Башара Асада в Сирии.
Нынешние протесты длятся уже неделю (с конца декабря 2025 года), они охватили Тегеран и многие провинции. В акциях участвуют торговцы базаров, студенты и пенсионеры.
Сообщается как минимум о 16 погибших в ходе столкновений. Силы безопасности (КСИР и «Басидж») применяют слезоточивый газ и, в некоторых случаях, боевые патроны. Верховный лидер Али Хаменеи появился на публике и призвал «поставить бунтовщиков на место». В стране также фиксируются значительные сбои в работе интернета (трафик упал на 35%).
На этом фоне президент США Трамп выступил с предупреждением властям Ирана, что если те откроют огонь по протестующим, то США вмешаются в ситуацию в стране.
К чему всё это может привести? Чем может закончиться? Переворотом и сменой власти? Или протесты в очередной раз будут подавлены?
Прокомментировать Caliber.Az эту ситуацию согласились известные зарубежные обозреватели.
Израильский исследователь-иранист, автор Телеграм-канала Oriental Express Михаэль Бородкин считает, что на данный момент антиправительственные волнения в Иране развиваются по сценарию, уже ставшему привычным в последние годы.
«Группы противников режима выходят на улицы множества городов страны, нападают на символы режима — в этот раз особенно досталось портретам генерала Касема Сулеймани, так как их было много в связи с годовщиной его ликвидации. Власти реагируют сначала слабо, затем всё более жестко.
Главное отличие нынешней волны протеста в том, что на сей раз почти с первого момента демонстранты скандируют монархические лозунги и требуют свергнуть исламистов. Старая власть кажется людям более привлекательной, чем сменивший ее режим.
Еще одно отличие — заявление президента о готовности вести переговоры с демонстрантами. Раньше такого не было. Впрочем, его быстро поправил верховный лидер Али Хаменеи, который сказал, что протестовать можно, а вот бунтовать нельзя, то есть нельзя требовать смены режима — а именно это требование выдвигают демонстранты. Так что диалога с ними не будет», — уверен иранист.
В остальном же, говорит он, на данный момент, как и в прошлые годы, мы не видим объединения широкой коалиции антиправительственных сил, не видим единой оппозиционной организации и координации действий протестующих.
«По-прежнему нет и раскола в силовом аппарате. Кстати, сами демонстрации все еще не такие многочисленные, как было в 2022 году, хотя охват у них достаточно большой.
Поэтому более вероятным кажется повторение прошлых сценариев, когда власти, применив силу, подавят и эти волнения. Этот сценарий может не случиться, только если Трамп выполнит свою угрозу и сам применит силу для защиты протестующих. Но сделает ли он это, я предсказать не берусь», — заявил Бородкин.
Грузинский политолог, эксперт по Ближнему Востоку Василий Папава отметил в свою очередь, что Исламская Республика Иран в конце 2025-го и в начале 2026 года вновь столкнулась с волной протестов, вызванных рекордной инфляцией и обвалом национальной валюты, однако система демонстрирует высокую внутреннюю устойчивость перед лицом этого давления.
«Несмотря на то, что улицы городов охвачены недовольством, режим купирует угрозу, опираясь не только на силу, но и на глубоко укоренённую структуру теократического управления, которая сочетает религиозную легитимность с эффективными механизмами социальной и идеологической мобилизации. Эта система умело усвоила элементы былого величия, которое знала персидская монархия, трансформировав традиционное самосознание в современную концепцию регионального лидерства и защиты суверенитета, что позволяет власти сохранять контроль даже в моменты пикового социального напряжения.
Ключевым фактором прочности режима остаётся разветвлённая сеть религиозных институтов – мечетей, благотворительных фондов («боньядов») и местных общин, которые пронизывают повседневную жизнь миллионов иранцев. Эти структуры не просто культовые центры, а основные каналы распределения социальной помощи, субсидированных товаров, медицинских услуг и материальной поддержки, особенно в сельских районах и среди консервативных слоёв населения. «Боньяды», контролирующие до 20% ВВП страны, создают параллельную экономику, неподвластную стандартным рыночным шокам. Миллионы семей зависят от этой системы в условиях экономического кризиса, что создаёт глубокую материальную и эмоциональную лояльность к существующему строю, делая его неуязвимым для чисто экономических протестов.
«Басидж» (народное ополчение) и Корпус стражей исламской революции (КСИР) представляют собой не просто силовые структуры, а интегральную часть религиозно-общественной ткани. Активисты «Басиджа» мобилизуются из местных приходов и общин, где защита режима воспринимается как священный долг и проявление веры. При этом КСИР к 2026 году окончательно превратился в гигантский бизнес-конгломерат, что связывает выживание среднего командного звена с сохранением политического статус-кво. Это позволяет системе быстро привлекать сотни тысяч преданных сторонников для поддержания порядка, создавая эффект самоорганизующейся лояльной среды, где традиционные районы сами противодействуют радикальным элементам.
Национально-патриотический фактор играет решающую роль в консолидации общества вокруг власти. Глубокая историческая память о внешнем вмешательстве – особенно о перевороте 1953 года, организованном Западом, – формирует обострённое чувство национального достоинства и подозрительность к любым попыткам смены власти при иностранной поддержке. Даже среди недовольных экономикой иранцев преобладает убеждение, что внешние угрозы (как удары Израиля и США по ядерным объектам в 2025 году) требуют единства ради суверенитета. Эффект «осаждённой крепости» неоднократно доказывал свою эффективность: во время 12-дневной войны с Израилем в июне 2025 года масштабных внутренних волнений не произошло, а общество, включая оппозиционные слои, предпочло ставить национальные интересы выше внутренних претензий», - констатирует специалист.
По его словам, власть успешно эксплуатирует архетип «защитника священных рубежей», апеллируя к тому, что падение режима приведет не к демократии, а к разделу страны по образу Ливии или Сирии.
«Шиитское духовенство и элита обладают исключительной адаптивностью, позволяющей системе эволюционировать без потери основ. Внутренние дискуссии между «традиционным» и «политическим» духовенством, а также разногласия в верхах (как между жёсткой линией Хаменеи и призывами президента Пезешкиана к диалогу) не приводят к краху, а служат механизмом саморегуляции и трансформации. Наличие легальных каналов для выражения умеренного недовольства через фигуру президента позволяет «выпускать пар» без демонтажа системы «велаяте факих». Концепция «велаяте факих» (власти правоведа) обеспечивает сакральный статус верховного лидера, а религиозные институты остаются первичным звеном управления на местах, сохраняя фасад теократии даже при возможном усилении роли военных структур вроде КСИР.
Страх перед хаосом и дезинтеграцией страны дополнительно укрепляет позиции режима. Межэтническое напряжение, водный кризис и риск сепаратизма заставляют умеренную часть общества видеть во власти единственного гаранта территориальной целостности. В условиях потери влияния в регионе после падения режима Асада в Сирии в декабре 2024 года и ослабления «оси сопротивления» режим умело позиционирует себя как защитника национального единства, что консолидирует даже критически настроенных патриотов. В условиях геополитического одиночества Иран делает ставку на углубление союза с восточными партнерами, что дает элите ощущение альтернативного пути развития вне западной парадигмы.
